Angelologia. Православное учение об Ангелах

  • На главную страницу
  • Литературная страница
  •  

    Angelologia. Православное учение об Ангелах

    ___________________

    И. С. Шмелев

    Михайлов день

    Глава из книги “Лето Господне”

    Икона «Собор Архангелов». Источник: прислано посетителем нашего сайта

    Икона «Собор Архангелов». Источник: прислано посетителем нашего сайта.

     

    Я давно считаю, – с самого Покрова, когда давали расчет рабочим, уходившим в деревню на зиму, – сколько до Михайлова Дня осталось: Горкина именины будут. По-разному все выходит, все много остается. Горкин сердится на меня, надоели ему мои допросы:

    – Ну, чего ты такой нетерпеливый... когда да когда? все в свое время будет.

    Все-таки пожалел, выстрогал мне еловую досточку и велел на ней херить гвоздиком нарезки, как буду спать ложиться: “все веселей тебе будет ждать”. Два денька только остается: две метинки осталось.

    На дворе самая темная пора: только пообедал, а уж и ночь. И гулять-то невесело, – грязища, дождик, – не к чему руки приложить. Большая лужа так разлилась, хоть барки по ней гоняй: под самый курятник подошла, курам уж сделали мосточки, а то ни в курятник, ни из курятника: уже петух внимание обратил, Марьюшку криком донял, – “что же это за непорядки!..” – разобрали по голоску. А утки так прямо и вплывают в садок-сарайчик, полное им приволье.

    В садике пусто, голо, деревья плачут; последнюю рябину еще до Казанской сняли, морозцем уж хватило, и теперь только на макушке черные кисточки, для галок. Горкин говорит:

    – Самый теперь грязник, ни на санях, ни на колесах, до самых моих именин... Михайла-Архангел всегда ко мне по снежку приходит.

    В деревне теперь веселье: свадьбы играют, бражку варят. Вот Василь-Василич и поехал отгуливать. Мы с Горкиным все коньки в амбаре осмотрели, три ящика, сальцем смазали подреза и ремешки: морозы скоро, каток в Зоологическом саду откроем, под веселыми флагами, переглядели и салазки: скоро будет катанье с гор. Воротится Василь-Василич – горы осматривать поедем... Не успеешь и оглянуться – Николин День, только бы укатать снежком, под морозы залить поспеть.

    Отец уже ездил в Зоологический сад, распорядился. Говорит, – на пруду еще “сало” только, а пора и “ледяной дом” строить... как запоздало-то! Что за “ледяной дом?..”. Сколько же всего будет... зима бы только скорей пришла. У меня уж готовы саночки, и Ондрейка справил мне новую лопаточку. Я кладу ее спать с собой оглаживаю ее, нюхаю и целую: пахнет она живой елкой радостным-новым чем-то, – снежком, зимой. Вижу во сне сугробы, снегом весь двор завален... копаю, и... лопаточка вдруг пропала, в снегу утопла!.. Проснешься, – ах, вот она! теплая, шелковая, как тельце. Еще темно на дворе, только затапливают печи... вскакиваю, бегу босиком к окошку: а, все та же мокрая грязь чернеет. А, пожалуй, и хорошо, что мокро: Горкин говорит, что зима не приходит посуху, а всегда на грязи становится. И он все никак не дождется именин, я чувствую: самый это великий день, сам Михайла-Архангел к нему приходит.

    Мастерскую выбелили заново, стекла промыли с мелом; между рамами насыпаны для тепла опилки, прикрыты ваткой, а по ватке разложены шерстинки, – зеленые, голубые, красные, – и розочки с кондитерских пирогов, из сахара. Полы хорошо пройдены рубанком,– надо почистить, день такой: порадовать надо Ангела.

    Только денек остался. Воротился Василь-Василич, привез гостинчиков. Такой веселый, – с бражки да с толокна. Вез мне живую белку, да дорогой собаки вырвали. Отцу – рябчиков вологодских, не ягодничков, а с “почки” да с можжухи, с горьковинкой, – в Охотном и не найти таких. Михал Панкратычу мешочек толоконца, с кваском хлебать, Горкин любит, и белых грибов сушеных-духовитых. Мне ростовский кубарь и клюквы, и еще аржаных лепешек с соломинками, – сразу я сильный стану. Говорит, – “сорок у нас там...! – к большим снегам, лютая зима будет”. Всех нас порадовал. Горкин сказал: “без тебя и именины не в именины”. В деревне и хорошо, понятно, а по московским калачам соскучишься.

    Панкратыч уже прибирает свою каморку. Народ разъехался, в мастерской свободно. Соберутся гости, пожелают поглядеть святыньки. А святынек у Горкина очень много.

    Весь угол его каморки уставлен образами, додревними. Черная – Казанская – отказала ему прабабушка Устинья; еще – Богородица-Скорбящая, – литая на ней риза, а на затыле печать припечатана – под арестом была Владычица, раскольницкая Она, верный человек Горкину доставил, из-под печатей. Ему триста рублей давали староверы, а он не отдал: “на церкву отказать – откажу”, – сказал, – “а Божьим Милосердием торговать не могу”. И еще – “темная Богородица”, лика не разобрать, которую он нашел, когда на Пресне ломали старинный дом: с третьего яруса с ней упал, с балками рухнулся, а опустило безо вреда, ни царапины! Еще – Спаситель, тоже очень старинный, “Спас” зовется. И еще – “Собор Архистратига Михаила и прочих Сил Бесплотных”, в серебряной литой ризе, додревних лет. Все образа почищены, лампадки на новых лентах, а подлампадники с херувимчиками, старинного литья, 84-ой пробы. Под Ангела шелковый голубой подзор подвесил, в золотых крестиках, от Троицы, – только на именины вешает. Справа от Ангела – медный нагробный Крест: это который нашел в земле на какой-то стройке; на старом гробу лежал, – таких уж теперь не отливают. По кончине откажет мне. Крест до того старинный, что мел его не берет, кирпичом его надо чистить и бузиной: прямо как золотой сияет. Подвешивает еще на стенку двух серебряных... как они называются?.. не херувимы, а... серебряные святые птички, а головки – как девочки, и над головками даже крылышки, и трепещут?.. Спрашиваю его: “это святые... бабочки?” Он смеется, отмахивается:

    – А-а... чего говоришь, дурачок... Силы это Бесплотные, шесто-кры-лые это Серафимы, серебрецом шиты, в Хотькове монашки изготовляют... ишь, как крылышками трепещут в радости!..

    И лицо его, в морщинках, и все морщинки сияют-улыбаются. Этих Серафимчиков он только на именины вынимает: и закоптятся, и муха засидеть может.

    На полочке, где сухие просвирки, серенькие совсем, принесенные добрыми людьми, – иерусалимские, афонские, соловецкие, с дальних обителей, на бархатной дощечке, – самые главные святыньки: колючка терна ерусалимского с горы Христовой, – Полугариха-банщица принесла, ходила во Святую Землю, – сухая оливошная ветка, от садов Ифсеманских взята, “пилат-камень”, с какого-то священного-древнего порожка, песочек ерданский в пузыречке, сухие цветки, священные... и еще много святостей: кипарисовые кресты и крестики, складнички и пояски с молитвой, камушки и сухая рыбка, Апостолы где ловили, на окунька похожа. Святыньки эти он вынимает, только по большим праздникам.

    Убирает с задней стены картинку – “Как мыши кота погребали” – и говорит:

    – Вася это мне навесил, скопец ему подарил.

    Я спрашиваю:

    – Ску-пец?

    – Ну, скупец. Не ндравится она мне, да обидеть Василича не хотел, терпел... мыши тут не годятся.

    И навешивает новую картину – “Два пастыря”. На одной половинке Пастырь Добрый – будто Христос, – гладит овечек, и овечки кудрявенькие такие; а на другой – дурной пастырь, бежит, растерзанный весь, палку бросил, и только подметки видно; а волки дерут овечек, клочьями шерсть летит. Это такая притча. Потом достает новое одеяло, все из шелковых лоскутков, подарок Домны Панферовны.

    – На язык востра, а хорошая женщина, нищелюбивая... ишь, приукрасило как коморочку.

    Я ему говорю:

    – Тебя завтра одеялками завалят. Гришка смеялся.

    – Глупый сказал. Правда, в прошедчем годе два одеяла монашки подарили, я их пораздовал.

    Под Крестом Митрополита повесить думает, дьячок посулился подарить.

    – Бог приведет, пировать завтра будем, – первый ты у меня гость будешь. Ну, батюшка придет, папашенька добывает, а ты все первый, ангельская душка. А вот зачем ты на Гришу намедни заплевался? Лопату ему расколол, он те побранил, а ты – плеваться. И у него тоже Ангел есть, Григорий Богослов, а ты... За каждым Ангел стоит, как можно... на него плюнул – на Ангела плюнул!

    На Ангела?!. Я это знал, забыл. Я смотрю на образ Архистратига Михаила: весь в серебре, а за ним крылатые воины и копья. Это все Ангелы, и за каждым стоят они, и за Гришкой тоже, которого все называют охальником.

    – И за Гришкой?..

    – А как же, и он образ-подобие, а ты плюешься. А ты вот как: осерчал на кого – сейчас и погляди за него, позадь, и вспомнишь: стоит за ним! И обойдешься. Хошь царь, хошь вот я, плотник... одинако, при каждом Ангел. Так прабабушка твоя Устинья Васильевна наставляла, святой человек. За тобой Иван Богослов стоит... вот, думает, какого плевальщика Господь мне препоручил! – нешто ему приятно? Чего оглядываешься... боишься?

    Стыдно ему открыться, почему я оглядываюсь.

    – Так вот все и оглядывайся, и хороший будешь. И каждому Ангелу день положен, славословить чтобы... вот человек и именинник, и ему почет-уважение, по Ангелу. Придет Григорий Богослов – и Гриша именинник будет, и ему уважение, по Ангелу. А завтра моему: “Небесных воинств Архистратизи... начальницы высших сил бесплотных...” – поется так. С мечом пишется, на святых вратах, и рай стерегет, – все мой Ангел. В рай впустит ли? Это как заслужу. Там не по знакомству, а заслужи. А ты плюешься...

    В летней мастерской Ондрейка выстругивает стол: завтра тут нищим горячее угощение будет.

    – Повелось от прабабушки твоей, на именины убогих радовать. Папашенька намедни, на Сергия-Вакха, больше полста кормил. Ну, ко мне, бедно-бедно, а десятка два притекут, с солонинкой похлебка будет, будто мой Ангел угощает. Зима на дворе, вот и погреются, а то и кусок в глотку не полезет, пировать-то станем. Ну, погодку пойдем-поглядим.

    Падает мокрый снег. Черная грязь, все та же. От первого снежка сорок день минуло, надо бы быть зиме, а ее нет и нет. Горкин берет досточку и горбушкой пальца стучит по ней.

    – Суха досточка, а постук волглый... – говорит он особенно как-то, будто чего-то видит, – и смотри ты, на колодуе-то по железке-то, побелело!.. это уж к снегопаду, косатик... к снегопаду. Сказывал тебе – Михаил-Архангел навсягды ко мне по снежку приходит.

    Небо мутное, снеговое. Антипушка справляется:

    – В Кремь поедешь, Михал Панкратыч?

    В Кремль. Отец уж распорядился, – на Чаленьком повезет Гаврила. Всегда под Ангела Горкин ездит к Архангелам, где собор.

    – И пеш прошел бы, беспокойство такое доставляю. И за чего мне такая ласка!.. – говорит он, будто ему стыдно.

    Я знаю: отец после дедушки совсем молодой остался, Горкин ему во всем помогал-советовал. И прабабушка наставляла: “Мишу слушай, не обижай”. Вот и не обижает. Я беру его за руку и шепчу: “и я тебя всегда-всегда буду слушаться, не буду никогда обижать”.

    Три часа, сумерки. В баню надо сходить-успеть, а потом – ко всенощной.

    Горкин в Кремле у всенощной. Падает мокрый снег; за черным окном начинает белеть железка. Я отворяю форточку. Видно при свете лампы, как струятся во мгле снежинки... – зима идет?.. Высовываю руку – хлещет! Даже стегает в стекла. И воздух... – белой зимою пахнет. Михаил Архангел все по снежку приходит.

    Отец шубу подарит Горкину. Скорняк давно подобрал из старой хорьковой шубы, а портной Хлобыстов обещался принести перед обедней. А я-то что подарю?.. Банщики крендель принесут, за три рубля. Василь-Василич чайную чашку ему купить придумал. Воронин, булочник, пирог принесет с грушками и с желе, дьячок вон Митрополита посулился... а я что же?.. Разве “Священную Историю” Анохова подарить, которая без переплета? и крупные на ней буковки, ему по глазам как раз?.. В кухне она, у Марьюшки, я давал ей глядеть картинки.

    Марьюшка прибирается, скоро спать. За пустым столом Гришка разглядывает “Священную Историю”, картинки. Показывает на Еву в раю и говорит:

    – А ета чего такая, волосами прикрыта, вся раздемши? – и нехорошо смеется.

    Я рассказываю ему, что это Ева, безгрешная когда была, в раю с Адамом-мужем, а когда согрешила, им Бог сделал кожаные одежды. А он прямо как жеребец, гогогочет, Марьюшка дураком его даже назвала. А он гогочет:

    – Согрешила – и обновку выгадала, ло-вко!..

    Ну, охальник, все говорят. Я хочу отругать его, плюнуть и растереть... смотрю за его спиной, вижу тень на стене за ним... – и вспоминаю про Ангела, который стоит за каждым. Вижу в святом углу иконку с засохшей вербочкой, вспоминается “Верба”, веселое гулянье, Великий Пост... – “скоро буду говеть, в первый раз”. Пересиливая ужасный стыд, я говорю ему:

    – Гриша... я на тебя плюнул вчера... ты не сердись уж... – и растираю картинку пальцем.

    Он смотрит на меня, и лицо у него какое-то другое, будто он думает о чем-то грустном.

    – Эна ты про чего... а я и думать забыл... – говорит он раздумчиво и улыбается ласково. – Вот, годи... снегу навалит, сваляем с тобой такую ба-бу... во всей-то сбруе!..

    Я бегу-топочу по лестнице, и мне хорошо, легко.

    Я никак не могу заснуть, все думаю. За черным окном стегает по стеклам снегом, идет зима...

     

    Утро, окна захлестаны, в комнате снежный свет... – вот и пришла зима. Я бегу босой по ледяному полу, влезаю на окошко... – снегу-то, снегу сколько!..

    Грязь завалило белым снегом. Антипушка отгребает от конюшни. Засыпало и сараи, и заборы, и Барминихину бузину. Только мутно желтеет лужа, будто кисель гороховый. Я отворяю форточку... – свежий и острый воздух, яблоками как будто пахнет, чудесной радостью... и ти-хо, глухо. Я кричу в форточку – “Антипушка, зима-а!” – и мой голос какой-то новый, глухой, совсем не мой, будто кричу в подушку. И Антипушка, будто из-под подушки тоже, отвечает – “пришла-а-а...”. Лица его не видно: снег не стегает, а густо валит. Попрыгивает в снегу кошка, отряхивает лапки, смешно смотреть. Куры стоят у лужи и не шевелятся, словно боятся снега. Петух все вытягивает головку к забору, хочет взлететь, но и на заборе навалило, и куда, ни гляди – все бело.

    Я прыгаю по снегу, расшвыриваю лопаточкой. Лопаточка глубоко уходит, по мою руку, глухо тукает в землю: значит, зима легла. В саду поверх засыпало смородину и крыжовник, малину придавило, только под яблоньками еще синеет. Снег еще налипает, похрупывает туго и маслится, – надо ему окрепнуть. От ворот на крыльцо следочки, кто-то уже прошел... Кто?.. Михаил-Архангел? Он всегда по снежку приходит. Но Он – бесследный, ходит по воздуху.

    Василь-Василич попискивает сапожками, даже поплясывает как будто... – рад зиме. Спрашивает, чего Горкину подарю. Я не знаю... А он чайную чашку ему купил; золотцем выписано на ней красиво – “В День Ангела”. Я-то что подарю?!

    Стряпуха варит похлебку нищим. Их уже набралось к воротам, топчутся на снежку. Трифоныч отпирает лавку, глядит по улице, не едет ли Панкратыч: хочет первым его поздравить. Шепчет мне: “уж преподнесу ландринчику и мармаладцу, любит с чайком Панкратыч”. А я-то что же?.. Должен сейчас подъехать, ранняя-то уж отошла, совсем светло. Спрашиваю у Гришки, что он подарит. Говорит – “сапожки ему начистил, как жар горят”. Отец шубу подарил... бога-тая шуба, говорят, хорь какой! к обедне надел-поехал – не узнать нашего Панкратыча: прямо купец московский.

    Вон уж и банщики несут крендель, трое, “заказной”, в месяц ему не съесть. Ну, все-то все... придумали-изготовили, а я-то как же?.. Господи, дай придумать, наставь в доброе разумение!.. Я смотрю на небо... – а вдруг придумаю?!. А Антипушка... он-то что?.. Антипушка тоже чашку, семь гривен дал. Думаю и молюсь, – не знаю. Все мог придумать, а вот – не знаю... Может быть, это он мешает? “Священная История” – вся ободрана, такое дарить нельзя. И Марьюшка тоже приготовила, испекла большую кулебяку и пирог с изюмом. Я бегу в дом.

    Отец считает на счетах в кабинете. Говорит – не мешай, сам придумай. Ничего не придумаешь, как на грех. Старенькую копилку разве?.. или – троицкий сундучок отдать?.. Да он без ключика, и Горкин его знает, это не подарок: подарок всегда – незнанный. Отец говорит:

    – Хо-рош, гусь... нечего сказать. Он всегда за тебя горой, а ты и к именинам не озаботился... хо-рош.

    Мне стыдно, даже страшно: такой день, порадовать надо Ангела... Михаил-Архангел – всем Ангелам Ангел, – Горкин вчера сказал. Все станут подносить, а Он посмотрит, я-то чего несу?.. Господи-Господи, сейчас подъедет... Я забираюсь на диван, так сердце и разрывается. Отец говорит:

    – Зима на дворе, а у нас дождик. Эка, морду-то наревел!..

    Двигает креслом и отпирает ящик.

    – Так и не надумаешь ничего?.. – и вынимает из ящика новый кошелек. – Хотел сам ему подарить, старый у него плох, от дедушки еще... Ну, ладно... давай, вместе подарим: ты – кошелек, а я – в кошелек!

    Он кладет в кошелек серебреца, новенькие монетки, раскладывает за “щечки”, а в середку белую бумажку, “четвертную”, написано на ней – “25 рублей серебром”, – и... “золотой”!

    – Радовать – так радовать, а?!

    Средний кармашек – из алого сафьяна. У меня занимает дух.

    – Скажешь ему: “а золотенький орелик... от меня с папашенькой, нераздельно... так тебя вместе любим”. Скажешь?..

    У меня перехватывает в горле, не помню себя от счастья.

    Кричат от ворот – “е-едет...”.

    Едет-катит в лубяных саночках, по первопутке... – взрывает Чаленький рыхлый снег, весь передок заляпан, влипают комья, – едет, снежком запорошило, серебряная бородка светится, разрумянившееся лицо сияет. Шапка торчком, барашковая; шуба богатая, важнецкая; отвороты пушистые, хорьковые, настоящего темного хоря, не вжелть, – прямо, купец московский. Нищие голосят в воротах:

    – С Ангелом, кормилец... Михал Панкратыч... во здравие... сродственникам... царство небесное... свет ты наш!..

    Трифоныч, всегда первый, у самого подъезда, поздравляет целуется, преподносит жестяные коробочки, как и нам всегда – всегда перехватит на дворе. Все идут за дорогим именинником в жарко натопленную мастерскую. Василь-Василич снимает с него шубу и раскладывает на широкой лавке, хорями вверх. Все подходят, любуются, поглаживают: “ну, и хо-орь... живой хорь, под чернобурку!..” Скорняк преподносит «золотой лист», – сам купил в синодальной лавке, – “Слово Иоанна Златоуста”. Горкин целуется со скорняком, лобызает священный лист, говорит трогательно: “радости-то мне колико, родненькии мои... голубчики!.. – совсем расстроился, плачет даже. Скорняк по-церковному-дьяконски читает “золотой лист”:

    “Счастлив тот дом, где пребывает мир...
    где брат любит брата, родители пекутся о
    детях, дети почитают родителей! Там бла-
    годать Господня...”

    Все слушают молитвенно, как в церкви. Я знаю эти священные слова: с Горкиным мы читали. Отец обнимает и целует именинника. Я тоже обнимаю, подаю новый кошелек, и почему-то мне стыдно. Горкин всплескивает руками и говорить не может, дрожит у него лицо. Все только:

    – Да Господи-батюшка... за что мне такое, Господи-батюшка!..

    Все говорят:

    – Как так за что!.. хороший ты, Михал Панкратыч... вот за что!

    Банные молодцы подносят крендель, вытирают усы и крепко целуются. Горкин – то их целует, то меня, в маковку. Говорят, – монашки из Зачатиевского монастыря одеяло привезли.

    Две монахини входят чинно, будто это служение, крестятся на открытую каморку, в которой теплятся все лампадки. Уважительно кланяются имениннику, подают, вынув из скатерти, стеганое голубое одеяло, пухлое, никаким морозом не прошибет, и говорят распевно:

    – Дорогому радетелю нашему... матушка настоятельница благословила.

    Все говорят:

    – Вот какая ему слава, Михал Панкратычу... во всю Москву!..

    Монахинь уважительно усаживают за стол. Василь-Василич подносит синюю чашку в золотце. На столике у стенки уже четыре чашки и кулич с пирогом. Скорняк привешивает на стенку “золотой лист”. Заглядывают в каморку, дивятся на образа – “какое Божие Милосердие-то бога-тое... старинное!”

    “Собор Архистратига Михаила и прочих Сил Бесплотных” весь серебром сияет, будто зима святая, – осеняет все святости.

    На большом артельном столе, на его середке, накрытой холстинной скатертью в голубых звездочках, начисто пройденном фуганком, кипит людской самовар, огромный, выше меня, пожалуй. Марьюшка вносит с поклоном кулебяку и пирог изюмный. Все садятся, по чину. Крестница Маша разливает чай в новые чашки и стаканы. Она вышила кресенькому бархотную туфельку под часики, бисерцем и шелками, – два голубка милуются. Едят кулебяку – и не нахвалятся. Приходят певчие от Казанской, подносят кулич с резной солоницей и обещают пропеть стихиры – пославить именинника. Является и псаломщик, парадный, в длинном сюртуке и крахмальном воротничке, и приносит, “в душевный дар”, “Митрополита Филарета”, – “наимудреющего”.

    – Отец Виктор поздравляет и очень сожалеет... – говорит он, – У Пушкина, Михайлы Кузьмича, на именинном обеде, уж как обычно-с... но обязательно попозднее прибудет лично почет-уважение оказать.

    И все подходят и подходят, припоздавшие: Денис, с живой рыбой в ведерке... – “тут и налимчик мерный, и подлещики наскочили”, – и водолив с водокачки, с ворошком зеленой еще спаржи в ягодках, на образа, и Солодовкин-птичник, напетого скворчика принес. Весь день самовар со стола не сходит.

    Только свои остались, поздний вечер. Сидят у пылающей печурки. На дворе морозит, зима взялась. В открытую дверь каморки видно, как теплится синяя лампадка перед снежно блистающим Архистратигом. Горкин рассказывает про царевы гробы в Архангельском соборе. Говорят про Ивана Грозного, простит ли ему Господь. Скорняк говорит:

    – Не простит, он Святого, Митрополита Филиппа, задушил.

    Горкин говорит, что Митрополит-мученик теперь Ангел, и все умученные Грозным Царем теперь уж лики ангельские. И все возопиют у Престола Господня: “отпусти ему, Господи!” – и простит Господь. И все говорят – обязательно простит. И скорняк раздумчиво говорит, что, пожалуй, и простит: “правда, это у нас так, в сердцах... а там, у Ангелов, по-другому возмеряют...”

    – Всем милость, всем прощение... там все по-другому будет... это наша душа короткая... – воздыхает Антипушка, и все дивятся, мудрое какое слово, а его все простачком считали.

    Это, пожалуй, Ангел нашептывает мудрые слова. За каждым Ангел, а за Горкиным Ангел над Ангелами, – Архистратиг. Стоит невидимо за спиной и радуется. И все Ангелы радуются с ним, потому что сегодня день его Славословия, в ему будто именины, – Михайлов День.

     

    Источник: Православие и современность. Электронная библиотека

     

     

     

    Copyright © 2007-2011 "Angelologia. Православное учение об Ангелах"
    Перепечатка материалов сайта возможна только с письменного согласия редакции.

    Rambler's Top100